» » » » Ни сыну, ни жене, ни брату (Окончание)

 

Ни сыну, ни жене, ни брату (Окончание)

Автор: admin от 3-11-2015, 23:34, посмотрело: 809



0 Окончание. Читать начало...

Дюк вышел из вагона, пересел в поезд, идущий в противоположном направлении, и его понесло через весь город до следующей пересадки. Дюк сидел, свесив голову, которая почему-то не держалась на шее, а моталась по груди, как футбольный мяч по полю. И ему казалось: он никогда не доберется до цели, а всегда теперь будет грохотать в трубах.

Наконец он все же добрался до своей лестничной площадки. Позвонил к тете Зине и сообщил необходимое: куда прийти и когда прийти. Дюк чувствовал себя, как после сильного отравления. И ему было безразлично все: и собственная победа, и тети Зинина реакция. Но реакция была неожиданной.

- А ковер? - спросила тетя Зина.

- Что "ковер"? - не понял Дюк.

- К мебели, - объявила тетя Зина.

Она, видимо, решила, что Дюк действительно "навроде золотой рыбки", а рыбке ничего не составляет достать новое корыто и новые хоромы.

- Это я не знаю, - сухо ответил Дюк. - Это без меня.

Его тошнило ото всего на свете, и от тети Зины в том числе.

- Я щас, - пообещала тетя Зина и заперебирала короткими устойчивыми ногами, унося в перспективу свой зад, похожий на пристегнутый к спине телевизор. Тут же вернулась и сунула Дюку десятку, сложенную пополам.

- Что это? - не понял Дюк.

- Возьми, возьми... Купишь себе что-нибудь. -

А что можно купить на десятку? - простодушно удивился Дюк. - Лучше купите себе... туалетной бумаги, например. На год хватит. Если экономно...

Он сунул деньги обратно в пухлую руку тети Зины и пошел к своей двери. Достал ключи.

Тетя Зина наблюдала, как он орудует ключом. Потом сказала:

- Грубый ты стал, Саша. Невоспитанный. Чувствуется, что без отца растешь. Безотцовщина...

Дюк скрылся за дверью.

Лоб стал холодным. К горлу подкатило. Он пошел в уборную, наклонился и исторг из себя остатки коньяка, гарнитур "Тауэр", десятку и безотцовщину.

Стало полегче, но ноги не держали.

Переместился в ванную. Встретил в зеркале свое лицо - совершенно зеленое, как лист молодого июньского салата. Потом пошел в комнату и лег на диван зеленым лицом вниз.

После уроков к Дюку подошел Хонин и сказал:

- У меня к тебе дело.

- Нет! - отрезал Дюк.

- Почему? - удивился Хонин. - У тебя же мамаша уехала.

Мама действительно уехала на экскурсию в Ленинград. У них в вычислительном центре хорошо работал местком, и они каждый год куда-нибудь выезжали. Но при чем здесь мамаша?

- А что ты хотел? - спросил Дюк.

- Собраться на сабантуй, - предложил Хонин. - Маг Светкин. Кассеты Сережкины. Хата твоя.

- Пожалуйста, - обрадовался Дюк.

Его никогда прежде не включали в сабантуй: во-первых, троечник и двоечник, что не престижно. Во-вторых, маленького роста, что не красиво. Унижение для компании.

- Можно бы у Светки на даче собраться. Так туда пилить - два часа в один конец.

- Пожалуйста, - готовностью подтвердил Дюк. - Я же сказал...

Вернувшись из школы домой и войдя в квартиру, Дюк оглядел свое жилье как бы посторонним критическим взглядом. Взглядом Лариски, например.

У Лариски в доме хрусталя и фарфора - как в комиссионном на Арбате. Дюк просто варежку отвесил, когда пришел к ним в первый раз. Внутри серванта из фарфора была разыграна целая сцена: кавалер с косичкой в зеленом камзоле хватал за ручку барышню в парике и в бесчисленных юбках. Действие происходило на лужайке, там цвели фарфоровые цветы и лаяла фарфоровая собачка. У собачки был розовый язычок, а у цветов можно было сосчитать количество лепестков и даже тычинок.

Ничего такого у Дюка не было. У них стоял диван с подломанной ножкой, которую Дюк сам бинтовал изоляционной лентой. Инвалидность дивана была незаметна, однако нельзя плюхаться на него с размаху. На креслах маленькие коврики скрывали протерую обивку. Скрывали грубую прямую бедность.

Они вовсе не были бедны. Мама работала оператором на ЭВМ - электронно-вычислительной машине. Закладывала в машину перфокарты и получала результат. И зарплату. И алименты размером в свою зарплату. Судя по алиментам, отец где-то широко процветал. Да и они с мамой жили не хуже людей. Просто мама не предрасположена к уюту. Ей почти все равно, что ее окружает. Главное, что в ней самой: какие у нее мысли и чувства. Дюка это устраивало, потому что не надо постоянно чего-то беречь и заставлять людей переодевать обувь в прихожей, как у Лариски.

Дюк подумал было - не пойти ли к ней, пока тети Зины нет дома, и не попросить ли лужайку напрокат. Но просить было противно и довольно бессмысленно. В ситуации "сабантуй" украшательство ни к чему. Все равно потушат свет и ничего не будет видно.

Дюк еще раз, более снисходительным взором, оглядел свою комнату. Над диваном акварель "Чехов, идущий по Ялте". Высокий, худой, сутулый Чехов в узком пальто и шляпе. Его слава жила отдельно от него. А вместе с ним - одиночество и туберкулез.

Дюка часто огорчало то обстоятельство, что Чехов умер задолго до его рождения и Дюк не мог приехать к нему в Ялту и сказать то, что хотелось сказать, а Чехову, возможно, хотелось услышать. И очень жаль, что нет прямой связи предков и потомков. У Дюка накопилось несколько предков, с которыми он хотел бы посоветоваться кое о чем. И их советы были бы для него решающими.

Дюк вздохнул. Взял с батареи рукав от своей детской пижамы, который выполнял роль тряпки и, в сущности, являлся ею, вытер пыль с полированных поверхностей. Потом включил пылесос и стал елозить им по ковру. Ковер посветлел, и в комнате стало свежее.

Далее Дюк отправился на кухню. Вымыл всю накопившуюся за три дня посуду; заглянул в холодильник и понял, что надо бежать в кулинарию.

В кулинарии он купил на три рубля двадцать штук пирожных со взбитыми сливками, именуемых нежным женским именем Элишка. Потом зашел в винный отдел. Встал в длинную очередь мужчин - хмурых и неухоженных, попавших под трамвай желания. На оставшиеся деньги обрел три бутылки болгарского сухого вина.

Это - первый сабантуй на его территории, и надо было соответствовать.

Гости явились в два приема. Сначала пришли ребята:

Ханин, Булеев и Сережка Кискачи.

Сережка был самый шебутной изо всего класса. От него, как от бешеной собаки, распространялось волнение и беспокойство. И казалось, если Сережка укусит - заразишься от него веселым бешенством, и никакие уколы не помогут. Он собирался поступать в эстрадно-цирковое училище на отделение, которое готовит конферансье.

Булеев - заджинсованный спортсмен. Он каждый день пробегал по десять километров вокруг микрорайона и вместе с потом выгонял из организма все отравляющие токсины. Потом вставал под душ, смывал токсины и выходил в мир - легкий и свободный. В здоровом теле жил здоровый дух, равнодушный ко всякой чепухе, вроде тщеславия и поисков себя. Зачем себя искать, когда ты уже есть.

Через полчаса пришли девочки: Кияшко, Мареева и Елисеева.

Кияшко явилась в платье на лямках - такая шикарная, что все даже заробели. А Сережка Кискачи сказал:

- Ну, Светка, ты даешь...

Мареева похудела ровно в половину. На ее лице проступили скулы, глаза, а в глазах одухотворенность страдания.

- Ты что, болела? - поразился Дюк.

- Нет. Я худела. До пятой дырки.

Мареева показала пояс с пряжкой "Рэнглер", на котором осталась еще одна непреодоленная дырка.

- Ну ты даешь... - покачал головой Кискачи.

Все свои эмоции, как-то: восхищение, удивление, возмущение, он оформлял только в одном предложении: "Ну, ты даешь..." Может быть, для конферансье больше и не надо. Но для публики явно недостаточно.

Оля Елисеева была такой же, как всегда, - кукланеваляшка, с бело-розовым хорошеньким личиком. Она хохотала по поводу и без повода, с ней было легко и весело. В Оле Елисеевой поражали контрасты: внешнее здоровье и хронические болезни. Наружная глупость и глубинные, незаурядные способности. Она училась на одни пятерки по всем предметам.

У Дюка, например, все было гармонично: что снаружи, то внутри.

Итого, вместе с Дюком собралось семь человек. Четыре мальчика и три девочки. Одной девочки не хватало. Или кто-то из мальчиков был лишним.

Сначала все расселись на кухне. Сережка Кискачи потер ладони и возрадовался:

- Хорошо! Можно выпить на халяву.

"На халяву" значило: даром, за чужой счет.

Досталось по три пирожных на брата и по два стакана вина.

На втором стакане Светлана Кияшко спросила:

- Саша! У тебя еще биополя немножечко осталось?

- Какого биополя? - удивилась Мареева.

Она училась в другой школе и была не в курсе талисмании Дюка. А Светлана Кияшко ей ничего не сказала, дабы не расходовать Дюка на других.

Она поступила как истинная женщина, не склонная к мотовству. И Мареева тоже поступила как истинная женщина - скрыла факт обмена, чтобы выиграть в благородстве. А в дружбе фактор благородства важен так же, как в любви.

- А что? - настороженно спросил Дюк.

- У Бульки через неделю соревнования на первенство юниоров. Сходи с ним, а?

- Ты прежде у меня спроси: хочу я этого или нет? - не строго, но категорично предложил Булеев.

- Булеев! - театрально произнесла Кияшко. - Хочешь ли ты, чтобы Александр Дюкин пошел с тобой на соревнования?

- Нет. Не хочу, - спокойно отказался Булеев.

- Почему? - удивился Хонин.

- Я сам выиграю. Или сам проиграю. Честно.

- "Честно"! - передразнил Сережка. - Ты будешь честно, а у них уже список чемпионов заранее составлен.

- Это их дела, - ответил Булеев. - А я отвечаю за себя.

- И правильно, - поддержала Оля Елисеева с набитым ртом. - Иначе не интересно.

- Сам добежишь - хорошо. А если Дюк тебя подстрахует, что плохого? выдвинул свою мысль осторожный Хонин. - Я считаю, надо работать с подстраховкой.

- Без риска мне не интересно, - объяснил Булеев. - Я без риска просто не побегу.

- Это ты сейчас такой, - заметил Сережка Кискачи. - А подожди, укатают сивку крутые горки.

- Когда укатают, тогда и укатают, - подытожил Булеев. - Но не с этого же начинать.

- Правильно! - обрадовался Дюк.

Он был рад вдвойне: за Булеева, выбравшего такую принципиальную жизненную позицию, и за себя самого.

Иначе ему пришлось бы подготавливать победу. Ехать к судье. И еще неизвестно, что за человек оказался бы этот судья и что он потребовал бы с Дюка. Может, запросил бы, как Мефистофель, его молодую душу. Хотя какая от нее польза...

- Дело твое, - обиделась Светлана. - Я же не за себя стараюсь.

- А что Дюк должен сделать? - спросила Мареева.

- Ничего! - ответила Кияшко.

Мареева пожала плечами, она ничего не могла понять - отчасти из-за того, что все ее умственные и волевые усилия были направлены на то, чтобы не съесть ни одного пирожного и сократить себя в пространстве еще на одну дырку.

Дюк заметил: бывают такие ситуации, когда все знают, а один человек не знает. И это нормально. Например, муж тети Зины, Ларискин папаша, гуляет с молодой. Весь дом об этом знает, а тетя Зина нет.

- Пойдемте танцевать! - предложила неуклюжая Оля Елисеева и первая вскочила из-за стола.

Все переместились в комнату, включили Кияшкин маг и стали втаптывать ковер в паркет.

Танец был всеобщим, и Дюк замечательно в него вписывался. Он делал движения ногами, будто давил пятками бесчисленные окурки. Ему было весело и отважно.

Кискачи чем-то рассмешил Олю Елисееву, и она, не устояв от хохота, плюхнулась на диван всеми имеющимися килограммами. Ножка хрустнула, диван накренился. Все засмеялись. Дюк присел на корточки, исследовал ножку, - она обломилась по всему основанию, и теперь уже ничего поправить нельзя. И как выходить из положения - непонятно.

Он взял в своей комнате стопку "Иностранок" и "Новых миров", подсунул под диван вместо ножки. Бедность обстановки из тайной стала явной.

Кассетный магнитофон продолжал греметь ансамблем "Чингисхан". Неуклюжий Хонин вошел в раж и сбил головой подвеску, висящую на люстре. Подвеска упала прямо в фужер, который Сережка держал в руках. Все заржали.

Дюк заметил, что природа смешного - в нарушении принципа "как должно".

Например, подвеска должна быть на люстре, а не в фужере. А в фужере должно быть вино, а не подвеска. Все засмеялись, потому что нарушился принцип "как должно" и потому что у всех замечательное настроение, созданное вином и ощущением бесконтрольности, а это почти свобода. И поломанный диван - одно из проявлений свободы.

Фужер треснул, издав прощальный хрустальный стон. Дюк забрал его из Сережиных рук, вынес на кухню и поглядел, как можно поправить трещину.

Но поправить было нельзя, можно только скрыть следы преступления.

Фужер был подарен маме на свадьбу шестнадцать лет назад. С тех пор из двенадцати осталось два фужера. Теперь один.

Дюк вышел на лестницу, выкинул фужер в мусоропровод, а когда вернулся в комнату, увидел, что свет выключен и все распределились по парам.

Хонин с Мареевой, поскольку они оба интеллектуалы с математическим уклоном. Кискачи - с Елисеевой, поскольку он ее рассмешил, а ничего не роднит людей так, как общий смех. Булеев с Кияшкой, по принципу: "Если двое краше всех в округе, как же им не думать друг о друге".

Дюк попробовал потанцевать между парами один, как солист среди кордебалета, но на него никто не обращал внимания. Все были заняты друг другом.

Дюк пошел к себе в комнату. Непонятно зачем. За ним следом тут же вошли Елисеева и Кискачи.

- Ты мне не веришь! - с отчаяньем воскликнул Сережка.

- Ты всем это говоришь, - отозвалась Елисеева.

- Ну, хочешь, я поклянусь?

- Ты всем клянешься.

- Это сплетни! - горячо возразил Сережка. - Просто меня не любят. Я только не понимаю, почему меня никто не любит. Я так одинок...

Он склонил нечесаную голову, в круглых очках и на самом деле выглядел несчастным и неожиданно одиноким.

Дюку показалось, что Елисеева хочет прижать Сережку к себе, чтобы своим телом растопить его одиночество. Он смутился и вышел к танцующим.

Танцевали только Булеев с Кияшкой. В комнате было душно от сексуального напряжения. Дюк не стал возле них задерживаться. Отправился на кухню.

На кухне за столом сидели Хонин с Мареевой и, похоже, решали трудную задачу... Хонин что-то вертел на листке, Мареева стояла коленями на табуретке, склонившись над столом своим похудевшим телом. Они оглянулись на Дюка с отсутствующими лицами и снова углубились в свое занятие.

Дюк постоял-постоял и вышел в коридор. В коридоре делать было абсолютно нечего. Он взял с вешалки куртку и пошел из дома, прикрыв за собой дверь, щелкнувшую замком.

На улице мело. Под ногами лежал снег, пропитанный дождем. Значит, скоро весна.

Возле подъезда дежурил старик с коляской. У коляски был поднят верх.

Дюк почувствовал вдруг, что может заплакать, - так вдруг соскучился по маме. По обоюдной необходимости. У него даже выступили слезы на глазах. И в этот момент увидел маму, но почему-то похудевшую вдвое. Как Мареева.

Она подошла, и он понял: это не мама - Другая женщина, чем-то похожая на маму и одновременно на Машу Архангельскую. Если бы маму и Машу перемешать в одном котле, а потом из них двоих сделать нового человека - получилась бы эта женщина с голубым от холода лицом. Как Аэлита. У нее были прозрачные дужки больших очков, и за ними большие прозрачные серые глаза.

- Мальчик, ты не знаешь, где тут квартира восемьдесят девять? - спросила Аэлита.

Дюк знал, поскольку это было его квартира.

- А вам кого? - спросил он.

- Я не знаю имени. Мальчик-шаман.

- Талисман, - поправил Дюк. - Это я.

- Ты? - удивилась Аэлита и даже сняла очки, чтобы получше рассмотреть Дюка.

Ничего особенного она в нем не увидела и вернула очки на прежнее место.

- Это хорошо, что я на тебя сразу напоролась. Это хорошая примета, заключила Аэлита.

- Случайно... - философски возразил Дюк.

Если бы на сабантуй пришли четыре девочки, а не три, то он был бы сейчас дома и дверь никому, кроме мамы, не открыл. Аэлита бы постояла, постояла, да и ушла.

- Случайно ничего не бывает, - возразила Аэлита. - Все зачем-нибудь.

Дюк часто думал на эту тему. Что есть судьба? Нагромождение случайностей. Или все зачем-нибудь? А если второе - то зачем? Зачем, например, стоит перед ним эта странная марсианская женщина, от которой пахнет воздухом и водой, а именно - дождем. Которую он никогда не видел прежде, а кажется, будто знал давно.

Дюк смотрел на Аэлиту и раздумывал - как быть? Пригласить ее в свою квартиру или нет? Можно, конечно, подняться, зажечь свет и громко предложить своим гостям; как предлагает обычно Лев Семенович: "Потрудитесь выйти вон!"



И это было бы совершенно справедливо со стороны Дюка. Но гостям сейчас меньше всего хотелось выйти вон, в промозглый холод и мрак. Им хотелось быть там, где они есть.

- Можно я к тебе не пойду? - спросила Аэлита. - Я твоих родителей стесняюсь. Еще подумают, что я ненормальная.

- Можно, - обрадованно разрешил Дюк.

- Пойдем в парадное, - предложила Аэлита. - Там батарея есть.

Они вошли в парадное. Поднялись на один пролет.

Аэлита поставила на подоконник большую клетчатую сумку. Сняла варежки. Положила руки на батарею. Она грела их довольно долго. Потом спросила:

- Как ты думаешь, сколько мне лет? Только честно...

Дюк преувеличенно честно посмотрел на Аэлиту и сказал:

- Двадцать пять.

Он сложил в уме возраст мамы и Маши Архангельской - 34+16 и разделил

на два. Получилось двадцать пять.

- Сорок, - сказала Аэлита низким голосом.

Дюк вгляделся в нее пристальнее и не поверил.

- Не может быть, - сказал он.

- Я тоже не верю, - согласилась Аэлита. - Утром проснусь, вспомню, что мне сорок, и такое чувство, как после операции: приходишь в себя и узнаешь, что тебе отрезали ногу... Ужас... Кажется, что это не со мной. А потом вспомню, что до войны родилась. Давно живу. Значит, все-таки со мной...

Аэлита замолчала, всматриваясь в сумерки.

- А чего? Сорок - не много, - слукавил Дюк, поскольку этот возраст казался ему безнадежно отдаленным, давно миновавшим станцию под названием "Любовь". Ему казалось, что в этом возрасте уже смешно любить или быть любимым. И что делать в сорок лет - совершенно непонятно.

- Не много, - согласилась Аэлита. - Но и осталось тоже не много. Молодости считанные секунды остались. А молодость мне сейчас нужна больше, чем когда-либо. Раньше она была мне не нужна...

Из-под ее очков выползла слеза. Аэлита сняла слезу пальцем, но на ее место по этой же самой дорожке выкатилась следующая слеза, абсолютно такая же.

- Не плачьте, - попросил Дюк. - В конце концов, как у всех, так и у вас. Если бы вы одна старели, а все вокруг оставались молодыми, тогда было бы обидно. А так чего?

- Все - это все. А я - это я, - не согласилась Аэлита и упрямо шмыгнула носом.

- Вы хотите, чтобы я сделал вас моложе? - догадался Дюк.

- Немножечко, - тихо взмолилась Аэлита. - Всего на десять лет. Больше я не прошу...

- Но это не в моих возможностях. Для этого надо быть волшебником, а я только талисман.

- Не отказывайтесь! - шепотом вскричала Аэлита. - Я не из-за себя прошу. Мне все равно. Я, в конце концов, себя и так узнаю. Я - из-за него.

- Из-за кого?

- Я замуж выхожу. - Аэлита сняла очки, и ее лицо стало близоруким, беспомощным. Казалось, если пойдет, то вытянет перед собой руку, как слепая. Будет щупать рукой воздух, а ногами землю. - Он моложе меня на десять лет. Когда он родился, я уже в четвертый класс ходила...

- Ну и что? Если он вас любит, какая ему разница? - спросил Дюк, примешивая в интонацию побольше беспечности. - Подумаешь, десять лет...

- Психологически... - Аэлита подняла палец. - Он не должен об этом знать.

Дюк посмотрел на палец и мысленно согласился. Знание действительно меняет дело. С тех пор как он узнал, что Аэлите сорок, а не двадцать пять, вернее, в тот момент, когда он об этом узнал, она постарела прямо у него на глазах. Как-то потускнела, будто покрылась временем, как пылью.

- А вы не говорите, сколько вам лет. Он и не узнает, - нашелся Дюк.

- "Не говорите"... - передразнила Аэлита. - Стала бы я за этим советом ехать за тысячу километров.

Дюк растерялся.

- Меня Клавдия Ивановна на тебя вывела. У нее знакомые в Прибалтике живут. Они сказали, что ты знакомый их знакомых.

Дюк понял, что слух о нем прошел по всей Руси великой и по дороге оброс как снежный ком.

- Вы зря ехали, - сурово сознался Дюк и почувствовал, как стало колюче-жарко щекам. - Я не талисман.

- Талисман, - спокойно возразила Аэлита.

- Но я же лучше знаю, - мучительно улыбнулся Дюк.

- Ты не можешь этого знать.

- Как? - растерялся Дюк.

- Потому что твое, ну вот это твое свойство - оно как талант. А талант не чувствуется. Это просто часть тебя. Как цвет глаз. Разве ты чувствуешь цвет глаз?

- Нет.

- Ну вот. Чувствуется только болезнь. А талант - это норма. Для тебя. Вот и не чувствуешь...

Аэлита надела очки и смотрела на Дюка с таким убеждением, что он подумал оторопело: а может, правда? Вдруг он действительно талисман, и теперь не надо себя искать, потому что он уже есть...

- Вы так думаете? - спросил Дюк.

- А чего бы я летела за тысячу километров?

Дюк молчал, испытывая самые разнообразные чувства, среди которых было и такое, как ответственность. Когда в тебя верят, ты должен соответствовать.

- А что я должен сделать? - спросил Дюк, испытывая готовность сделать все, что в его силах и свыше сил.

- Паспорт поменять. У меня там сороковой год рождения, а надо, чтобы пятидесятый.

- А где меняют паспорт?

- В милиции. Ты должен пойти со мной в милицию.

- И все? - поразился Дюк.

Он думал, что ему, как Коньку-горбунку, придется ставить во дворе три котла: "один котел студеный, а другой котел вареный, а последний с молоком, вскипяти его ключом". Потом запустить туда Азлиту и следить, чтобы она не сварилась. А оказывается, надо всего-навсего сесть в автобус и проехать три остановки до районной милиции.

- И все, - подтвердила Аэлита. - Если у меня в паспорте будет пятидесятый год рождения, он станет думать, что мне тридцать лет. И я сама стану так думать. Я обману время. Я буду самой молодой для него.

- Запросто, - поддержал Дюк.

- Знаешь... Я всю жизнь ждала. С семнадцати лет.

Каждый день. Вышла замуж и ждала. Родила ребенка и ждала. А потом изверилась и уже собралась в старость.

И тут я его увидела! Знаешь где? В музее. Я ходила по залам, такая печальная и заброшенная. Смотрела на портреты с прежними лицами. Еще подумала: вот одеть бы их всех в джинсы. И все равно остались бы несовременные.

Лица другие. И тут я увидела Его. Он как будто сошел со стены. Глаза - те. Несегодняшние. Как будто он знает о жизни что-то совсем другое, чем все.

Я его сразу узнала и прямо за ним пошла. Сначала из зала в зал. Потом из музея на улицу. Он говорил потом, что это он за мной шел. Что его поразило мое лицо. Что он ждал меня со своих семнадцати лет, и мы обязательно должны были встретиться... Я не имею на него права. Но я не могу от него отказаться. Я буду бороться.

Аэлита посмотрела на Дюка взглядом, исполненным решимости бороться, как солдат на передовой. До победного конца.

- Ты пойдешь со мной в милицию? - спросила она.

- Пойду, - сказал Дюк, как солдат солдату.

- Завтра, - приказала Аэлита.

- В три, - уточнил Дюк. - Встречаемся на этом же месте.

Аэлита притянула Дюка к себе и поцеловала его в щеку. От нее пахло дождем на жасминовом кусте. У Дюка чуть-чуть приподнялось к горлу сердце и ненадолго закупорило дыхание. Стало снова колюче-жарко щекам, и он неожиданно подумал, вернее, сделал открытие, что сорокалетние тоже могут быть любимыми и любить сами. И что на станции "Любовь" стоят самые разные поезда.

Дюк подождал, пока сердце станет на место. Потом попросил:

- Дайте мне ваш паспорт.

- Зачем? - поинтересовалась Аэлита.

- Я должен буду на него повлиять.

Она достала паспорт из сумки и протянула Дюку. Он спрятал его в верхний карман куртки. Застегнул "молнию". Спросил:

- А там, где вы живете, нельзя было пойти в милицию?

- А зачем бы я сюда летела? - насмешливо удивилась Аэлита. - Отпуск брала за свой счет? Деньги на билеты тратила? Хотя я не жалею... Даже если у нас с тобой ничего не получится, я видела такое, что выше всяких денег. Знаешь что?

- Нет, - ответил Дюк. Откуда же он мог знать?

- Восход солнца из окна самолета. Я думала, что оно медленно выплывает. А оказывается, оно выстреливает. Туго так... Р-раз!

Аэлита смотрела на Дюка, но видела не его, а шар солнца, выстрелившего над земным, шаром. И себя между двумя шарами, летящую навстречу собственной молодости.

- У вас есть где ночевать? - спросил Дюк. - А то можно у меня.

- Ну что ты, - отмахнулась Аэлита. - Еще только этого не хватало. Я не хочу выпасть в кристалл.

- А это что такое? - удивился Дюк.

- Надоесть, - просто объяснила Аэлита. - Когда человека много, он выпадает в кристалл. Как соль в пересыщенном солевом растворе. Химические законы распространяются и на человеческие отношения. Это я говорю тебе как химик.

Аэлита снова притянула Дюка к себе. Снова поцеловала, обдав жасмином. И ушла.

Дюк постоял, собирая себя воедино, как князь Владимир разрозненную Русь. Если только Владимир, а не какой-нибудь другой князь. В истории Дюк тоже плохо ориентировался.

Собрать себя не удалось, и Дюк с разрозненной душой поплелся на пятый этаж. Позвонил в свою дверь.

Ему долго не отпирали. Он даже забеспокоился, не ушли ли гости, захлопнув в дверь и оставив в доме ключи.

Тогда ему придется либо ломать дверь, либо куковать всю ночь на лестнице. Но по ту сторону заскреблось. Отворил Хонин. Дюк даже не сразу узнал его. Наверное, целовался до одурения, до потери человеческого образа и подобия.

Лицо его было как бы распарено страстью и разъехалось в разные стороны. Рот - к ушам. Глаза - на макушку.

- Это ты? - удивился Хонин. - А где же мы? Разве мы не у тебя?

Дюк понял, что и мозги у Хонина переместились из головы в какое-то другое, непривычное для них место.

В коридор выглянула Оля Елисеева, и ее нежное лицо осветилось радостью.

- Дюк пришел! - счастливо улыбнулась она.

Все вышли в коридор и выразили свою радость как умели: Булеев - мужественно и снисходительно, Кияшко - нежно, женственно, Мареева - созерцательно.

И Дюк чувствовал, что может заплакать, потому что сердце не выдержит груза благодарности. И пусть они все переломают и перебьют в его доме, только бы были в его жизни. А он - в их. Обоюдная необходимость.

Сережка Кискачи качнул головой и сказал:

- Ну ты даешь...

Это могло означать - удивление. А скорее всего - благодарность за то, что Дюк не надоедал гостям в своем доме и тем самым не выпал в кристалл, а остался в допустимой и полезной пропорции.

В школу Дюк не пошел, а с самого утра отправился в районную милицию.

Паспортный отдел оказался закрыт. Дюк стал соваться в двери и в одном из кабинетов обнаружил милиционера. Это был человек средних лет, и, глядя на него, было невозможно представить, что он когда-то был молодым и маленьким. Он всегда был таким, как сейчас.

- Слушаю, - отозвался милиционер.

Дюк попытался установить с ним контакт глазами, но контакт не устанавливался. Он был невозможен, как, например, между рыбой и быком.

Существуют два состояния человека: живой и мертвый. А есть еще третье состояние: Зомби. Когда человек умирает раньше своей естественной смерти. Он живет как живой среди живых, однако ничего человеческого в него не проникает.

У милиционера было остановившееся, неподвижное лицо. Он не понравился Дюку. Но Дюк не мог выбирать себе собеседника по вкусу. Приходилось иметь дело с тем, кто есть.

- Слушаю, - повторил Зомби.

Дюк достал из нагрудного кармана куртки паспорт Аэлиты и, сбиваясь, путаясь, замерзая от отсутствия контакта, стал объяснять, зачем пришел. Он рассказал про любовь и тысячу километров. Про тридцать и сорок, которые со временем перетекут в сорок или пятьдесят. Про психологический барьер. Дюк поймал себя на том, что при слове "психологический" поднял палец так же, как Аэлита.

Зомби посмотрел на поднятый палец и сказал:

- Документики.

- У меня нет. Я несовершеннолетний. А зачем?

- Установить личность.

- Мою?

- Твою. И того товарища, который хочет подделать паспорт.

- Не подделать. Исправить, - сказал Дюк.

- Это одно и то же. Знаешь, что полагается за исправление документа?

Дюк промолчал.

- Уголовная ответственность по статье 241/17, пункт три. С какой целью гражданка хочет подделать паспорт?

- Замуж выйти.

- Разрешите... - Зомби протянул руку.

Дюк понял, что, если паспорт Аэлиты попадет к Зомби, он ее арестует и посадит в тюрьму по статье 241/17.

- Если нельзя, то и не надо, - согласился Дюк. - Я ведь только посоветоваться. Я думал - это все равно. Ну какая кому разница, сколько человеку лет: сорок или тридцать?

- А паспортная система, по-твоему, для чего?

- Я не знаю, - Дюк действительно не знал, для чего существует паспортная система.

- В Москве одних Ивановых две тысячи, - возмутился Зомби, как будто Ивановы были виноваты в том, что их две тысячи. - Как их различить? По имени. Отчеству. Году рождения. Месту рождения. По паспорту. Понял?

- Понял, - радостно кивнул Дюк.

- А если каждый начнет приписывать по своему усмотрению, что получится?

Дюк преданно смотрел Зомби в глаза:

- Свалка! Неразбериха! Куча мала! Кого регистрировать? Кого хоронить? Кому пенсию платить?

- Так она же хочет моложе. На десять лет позже пенсия. Государству экономия.

- Государство на безобразиях не экономит, - жестко одернул Зомби и пошевелил пальцами протянутой руки. - Документики, - напомнил он.

У Дюка не оставалось выхода, и он положил на стол паспорт. Милиционер развернул его и стал смотреть на фотокарточку Аэлиты. Если бы смотрел художник, то выискивал бы в ее чертах инопланетную красоту. Врач - следы скрытых недугов. А милиционер - преступные намерения. Определял преступный потенциал.

- Почему гражданка сама не явилась? - подозрительно прищурился Зомби.

- Почему действует через третьих лиц? Через посредников?

Дюк хотел объяснить, что он не посредник, а талисман. Но тогда Зомби и его заподозрил бы в подлоге собственной личности, и это было бы в какой-то степени правдой.

Зазвонил телефон.

- Хренюк слушает, - сказал Зомби.

Дюк поверил, что паспорта действительно нельзя исправлять, иначе Зомби написал бы себе другую, более романтическую фамилию, связанную с пейзажем: Рощин, например, или Озеров, или Костров. А то - Хренюк...

- Я щас, - пообещал Дюк. Сдернул со стола паспорт Аэлиты и, не оглядываясь, пошел из комнаты.

Вышел в коридор. Стены в коридоре были покрашены бежевой краской, а стулья и скамейки - коричневой.

Дюк рванул по коридору. Бежево-коричневая полоса скользнула по боковому зрению. Выскочил на улицу. Огляделся по сторонам и брызнул куда-то вбок, через трамвайную линию. Нырнул в подземный переход, вынырнул на другой стороне, против магазина "Культтовары".

Зашел в магазин, нарочито беспечно сунув в руки в карманы и насвистывая мотив. Такое поведение казалось ему наиболее естественным. Дюк бросил взгляд в окошко, ожидая увидеть погоню и свистки. Но никто за ним не бежал и не свистал. Пешеходы шли по тротуару, озабоченные своими проблемами - такими далекими от проблем Дюка. Машины грамотно ехали по проезжей части, останавливаясь у светофора.

Дюк подумал: чтобы выглядеть в магазине естественно, надо что-то купить. Ведь именно за этим сюда и приходят.

- Покажите мне ручку, пожалуйста, - попросил Дюк.

Молодая продавщица, накрашенная, как на сцене, глядя выше головы Дюка, положила на прилавок три образца ручек и, не дожидаясь, какую он выберет, отошла в музыкальный отдел. Стала болтать с продавщицей из музыкального отдела - тоже молодой и накрашенной. У обеих был такой вид, будто в магазин должен кто-то прийти и они боятся его пропустить.

Ручки были дорогие и не могли пригодиться Дюку, потому что он писал шариковыми за тридцать пять копеек. Но все же он макнул одну ручку в синие чернила и написал на бумажке "Маша". Перо было жесткое. Таким пером хорошо заполнять похвальные грамоты каллиграфическим почерком - случалось такое в его жизни. Или подделывать документы. Такого в его жизни не бывало.

Дюк представил себе, как в три часа придет Аэлита.

Посмотрит на него своими хрустальными глазами и скажет: "А я в тебя верила".

Дюк раскрыл спасенный паспорт, посмотрел на марсианское лицо Аэлиты, с тонким, каким-то светящимся овалом. Потом перевернул страничку, увидел ее год рождения: 1940. Последний нуль был немножко недоразвитым. Дюк взял другую ручку, на которой не было следов синих чернил. Окунул в черную тушь, стоящую тут же. Завесил руку над нулем, потом опустил и подставил под нулем аккуратную черную лапку. Получилась девятка. Она смотрелась немножко беременной в сравнении с первой, но все же это была именно девятка, и ничто другое. Теперь год рождения был - 1949.

Продавщица вернулась к Дюку и спросила:

- Будешь брать?

- Вот эту, - показал Дюк.

- Семь пятьдесят, - сказала продавщица и положила ручку в пластмассовый футляр.

- Извините, пожалуйста, я не вижу. Какой здесь год рождения? - спросил Дюк и подвинул продавщице раскрытый паспорт.

- Тысяча девятьсот сорок девятый, - равнодушно ответила продавщица и посмотрела на дверь. Ничто не вызывало в ней сомнения.

Дюк спрятал паспорт в карман. Заплатил за ручку последнюю десятку и вышел на улицу.

До дома было недалеко. Он отправился пешком.

Спокойно шел, сунув руки в карманы, ни о чем не сожалея. Он знал, что теперь Аэлита будет счастлива всю оставшуюся жизнь. И так мало для этого надо: тоненькую черную лапку под нулем.

До трех часов оставался еще час.

Стоять в парадном было скучно. В пустую квартиру идти не хотелось.

Дюк сел в садике перед домом. Раскинул руки вдоль скамейки, поднял лицо к небу. Он любил разомкнутые пространства и любил сидеть вот так, раскинув руки, лицом к небу, как бы обнимая этот мир, вместе со всеми, временно пришедшими в него и навсегда ушедшими. Куда?

Он не заметил, как подошла Аэлита, поэтому ее лицо с большими глазами возникло внезапно.

- Я пораньше пришла, - сказала Аэлита.

- И я пораньше пришел, - ответил Дюк.

Аэлита села на краешек лавочки, не сводя с Дюка тревожных глаз.

- На десять лет не вышло, - извинился Дюк. - Только на девять.

Он протянул ей паспорт.

Аэлита раскрыла, вцепившись глазами в страничку.

Потом вскинула их на Дюка, и он увидел, как в ней р-раз! - туго выстрелило солнце.

- Будете на один год старше, - сказал Дюк. - Это нормально!

- Все... - выдохнула Аэлита. - Теперь я молода! Мне тридцать один год!

Она поднялась с лавочки. И помолодела прямо на глазах у Дюка. Он увидел, как она распрямилась, стерла с себя пыль, вернее, некоторую запыленность времен.

И засверкала, как новый лакированный рояль, с которого сняли чехол.

- Я знала, что так получится, - сказала Аэлита, щурясь от грядущих перспектив.

- Откуда вы знали?

- А иначе и быть не могло. Разве могло быть иначе?

Дюк пожал плечом. Он знал, как могло быть и как есть на самом деле.

- Будь счастлив, талисман! - попросила Аэлита. - Не забудь про себя.

- Ладно, - пообещал Дюк. - Не забуду.

Она улыбнулась сквозь слезы. Видимо, счастье действовало, как перегрузка, и мучило ее. Улыбнулась и пошла из садика. У нее была впереди долгая счастливая жизнь. И она устремилась в эту новую жизнь. А Дюк остался в прежней. На лавочке.

Когда он обернулся, Аэлиты уже не было. Он даже не узнал, как ее зовут. И откуда она приехала? И кто она такая? Да и была ли она вообще?

Но в кармане лежала новая дорогая ручка со следами черной засохшей

туши на жестком пере.

Значит, все-таки была...

Вечером из Ленинграда вернулась мама.

Увидела сломанный диван и сказала:

- Ну, слава богу! Теперь мебель поменяю. А то живем как беженцы. Не дом, а караван-сарай.

Она привезла в подарок Дюку альбом для марок, хотя Дюк вот уже год как марки не собирал. А мама, оказывается, не заметила. Она вообще последнее время стала невнимательна, и Дюк заподозрил: не завелся ли у нее какой-нибудь амур с несовременным лицом на десять лет моложе или ровесник. В этом случае большая часть маминой любви перепадет ему, а Дюку останутся огрызки. И он заранее ненавидел этого амура и маму вместе с ним.

Дюк ходил по квартире хмурый и подозрительный, как бизон в джунглях, но мама ничего не замечала. На нее навалилась куча хозяйственных дел. Она стирала белье, запускала в производство обед и носилась между ванной, кухней и телефоном, который победно-звеняще призывал ее из внешнего мира. Мама спешила на зов, сильно топоча, вытирая на ходу руки, и Дюк всякий раз подозревал, что это звонит амур и процесс кражи уже начался или может начаться каждую секунду.

Наконец мама заметила его настроение и спросила:

- Ты чего?

- Ничего, - ответил, вернее, не ответил Дюк. - Не выспался.

Он улегся спать в половине десятого, но заснуть не мог, потому что вдруг понял, он обречен. Аэлиту засекут довольно скоро, может быть в ЗАГСе, куда она предъявит фальшивый паспорт. Ей зададут несколько вопросов, на которые она, естественно, ответит. И Дюка посадят в тюрьму по статье 241/17. В камеру придет Хренюк и скажет: "Я тебя предупреждал. Ты знал. Значит, ты совершил умышленную подделку документа, чем подорвал паспортную систему, которая является частью системы вообще. Значит, ты государственный преступник".

Шпагу над ним, как над Чернышевским, конечно, не сломают, а просто пошлют в тюрьму вместе с ворами и взяточниками. Правда, можно и в тюрьме остаться человеком. Но поскольку Дюк - нуль, пустое место, то он и там не завоюет авторитета, и ему достанется самая тяжелая и унизительная работа. Например, чистить бочку картошки в ледяной воде.

Дик услышал, как кто-то взвыл, а потом вдруг сообразил, что это его собственный вой. Взрывная волна страха выкинула его из постели, выбила из комнаты и кинула к маме. Мама уже засыпала. Дюк забился к ней под одеяло, стал выть потише, обвывая ее волосы и лицо.

- Ну что ты, талисманчик мой? - мама нежным, сильным движением отвела его волосы, стала целовать в теплый овечкин лобик. - Уже большой, а совсем маленький.

Он был действительно совсем маленьким для нее. Так же пугался и плакал, так же ел, слегка брезгливо складывая губы. От него так же пахло сеном и парным молоком. Как от ягненка.

- Ну что с тобой? Что? Что? - спрашивала мама, плавясь от нежности.

И Дюк понял, что нет и не будет никакого амура. Мама никогда не выйдет замуж, а он никогда не женится. Они всю жизнь будут вместе и не отдадут на сторону ни грамма любви.

Мама грела губами его лицо. Ее любовь перетекала в Дюка, и он чувствовал себя защищенным, как зверек в норке возле теплого материнского живота.

- Ну что? - настаивала мама.

- А ты никому не скажешь?

- Нет. Никому.

- Поклянись.

- Клянусь.

- Чем?

- А я не знаю, чем клянутся?

- Поклянись моим здоровьем, - предложил Дюк.

- Еще чего... - не согласилась мама.

- Тогда я тебе ничего не скажу.

- Не говори, - согласилась мама, и это было обиднее всего. Он не ожидал такого хода с маминой стороны.

Потребность рассказать распирала его изнутри, и он почувствовал, что лопнет, если не расскажет. Дюк полежал еще несколько секунд, потом стал рассказывать - с самого начала, с того классного часа, до самого конца совершения государственного преступления.

Но мама почему-то не испугалась.

- Идиотка, - сказала она раздумчиво.

- Кто? - не понял Дюк.

- Твоя Нина Георгиевна, кто же еще? Кто это воспитывает унижением? Хочешь, я ей скажу?

- Что? - испугался Дюк.

- Что она идиотка?

- Да ты что! У меня и так общий балл по аттестату будет три и три десятых. Куда я с ним поступлю?

- Хочешь, я тебя в другую школу переведу?

- Мама! Я тебя умоляю! Если ты будешь грубо вмешиваться, я ничего не буду тебе рассказывать, - расстроился Дюк.

- Хорошо, - пообещала мама. - Я не буду грубо вмешиваться.

Дюк лежал в теплой, уютной темноте и думал о том, что другая школа это другие друзья. Другие враги. А он хотел, чтобы друзья и даже враги были прежними. Он к ним привык. Он в них вложился, в конце концов. Машу Архангельскую он сделал счастливой. Марееву - стройной. Тете Зине выразил свой протест. Лариске обеспечил летний отдых в Прибалтике с садом и огородом.

- Знаешь, в чем твоя ошибка? - спросила мама. - В том, что ты живешь не своей жизнью. Ты ведь не талисман.

- Не известно, - слабо возразил Дюк.

- Известно, известно, - мама поцеловала его, как бы скрашивая развенчание нежностью. - Ты не талисман. А живешь как талисман. Значит, ты живешь не своей жизнью. Поэтому ты воруешь, врешь, блюешь и воешь.

Дюк внимательно слушал и даже дышать старался потише.

- Знаешь, почему я развелась с твоим отцом? Он хотел, чтобы я жила его жизнью. А я не могла. И ты не можешь.

- А это хорошо или плохо? - не понял Дюк.

- В библии сказано: "Ни сыну, ни жене, ни брату, ни другу не давай власти над тобой при жизни твоей. Доколе ты жив и дыхание в тебе, не заменяй себя никем..." Надо быть тем, кто ты есть. Самое главное в жизни найти себя и полностью реализовать.

- А как я себя найду, если меня нет?

- Кто сказал?

- Нина Георгиевна. Она сказала, что я безынициативный, как баран в стаде.

- Ну и что? Даже если так. Не всем же быть лидерами... Есть лидеры, а есть ведомые. Жанна Д'Арк, например, вела войско, чтобы спасти Орлеан, а за ней шел солдат. И так же боролся и погибал, когда надо было. Дело не в том, кто ведет, а кто ведомый. Дело в том, куда они идут и с какой целью. Ты меня понял?

- Не очень, - сознался Дюк.

- Будь порядочным человеком. Будь мужчиной. И хватит с меня.

- Почему с тебя? - не понял Дюк.

- Потому что ты - моя реализация.

- И это все?

- Нет, - сказала мама. - Не все.

- А как ты себя реализовала?

- В любви.

- К кому? - насторожился Дюк.

- Ко всему. Я даже этот стул люблю, на котором сижу. И кошку соседскую. Я никого не презираю. Не считаю хуже себя.

Дюк перевел глаза на стул. В темноте он выглядел иначе, чем при свете, - как бы обрел таинственный дополнительный смысл.

- А без отца тебе лучше? - спросил Дюк, проникая в мамину жизнь.

Они впервые говорили об этом. И так. Дюку всегда казалось, что мама это его мама. И все. А оказывается, она еще и женщина, и отдельный человек со своей реализацией.

- Он хотел, чтобы я осуществляла его существо. Была при нем.

- А может быть, не так плохо осуществлять другого человека, если он стоит того, - предположил Дюк. - Чехова, например...

- Нет, - решительно сказала мама. - Каждый человек неповторим. Поэтому надо быть собой и больше никем. Дай слово, что перестанешь талисманить.

- Даю слово, - пообещал Дюк.

- Это талисманство - замкнутый порочный круг. Все, кого ты облагодетельствовал, придут к тебе завтра и снова станут в очередь. И если ты им откажешь, они тебя же и возненавидят, и будут помнить не то, что ты для них сделал, а то, что ты для них не сделал. Благодарность - аморфное чувство.

Дюк представил себе, как к нему снова пришли.

Аэлита - за новым ребенком в новой семье. Тетя Зина - за ковром, Виталька Резников - за институтом, Маша - за Виталькой. Кияшко захочет вернуть все, что когда-то раздарила.

- Даю слово, - поклялся Дюк.

- А теперь иди к себе и спи. И не бойся. Ничего с тобой не будет.

- А с Аэлитой?

- И с ней тоже ничего не случится. Просто будет жить не в своем возрасте. Пока не устанет. И все. Иди, а то я не высплюсь.

Дюк побежал трусцой к себе в комнату, обгоняя холод. Влез под одеяло.

Положил голову на подушку. И в эту же секунду устремился по какой-то незнакомой лестнице. Подпрыгнул, напружинился и полетел в прыжке. И знал, что, если напружинится изо всех сил, может лететь выше и дальше.

Но не позволял себе этого. Побаивался. Такое чувство бывает, наверное, у собаки, играющей с хозяином, когда она легко покусывает его руку и у нее даже зубы чешутся - так хочется хватит посильнее. Но нельзя. И Дюк, как собака, чувствует нетерпение. И вот не выдерживает-напрягается до того, что весь дрожит. И летит к небу. К розовым облакам. Счастье! Вот оно! И вдруг пугается: а как обратно?

И в этот момент зазвенел телефон. Дюк оторвал голову от подушки, обалдело смотрел на телефон, переживая одновременно сон, и явь, и ощущение тревоги, звенящей вокруг телефона. Он снял трубку. Хрипло отозвался:

- Я слушаю...

Там молчали. Но за молчанием чувствовалась не пустота, а человек. Кто это? Аэлита? Зомби? Маша Архангельская? Кому он понадобился...

- Я слушаю, - окрепшим голосом потребовал Дюк.

- Саша... Это ты? Извини, пожалуйста, что я тебя разбудила...

Дюк с величайшим недоумением узнал голос воспитательницы Нины Георгиевны. И представил себе ее лицо с часто и нервно мигающими глазами.

- Мне только что позвонили из больницы и сказали, что мама плохо себя чувствует. И чтобы я пришла. Я очень боюсь.

Дюк молчал.

- Ты понимаешь, они так подготавливают родственников, когда больной умирает. Они ведь прямо не могут сказать. Это антигуманно...

Волнение Нины Георгиевны перекинулось на Дюка, как пожар в лесу.

- Я тебя очень прошу. Сходи со мной в больницу. Пожалуйста.

- Сейчас? - спросил Дюк.

- Да. Прямо сейчас. Я, конечно, понимаю, что ты должен спать. Но...

- А какая больница? - спросил Дюк.

- Шестьдесят вторая. Это недалеко.

- А как зовут вашу маму?

- Сидорова Анна Михайловна. А зачем тебе?

- Перезвоните мне через пятнадцать минут, - попросил Дюк.

- Хорошо, - согласилась Нина Георгиевна убитым голосом.

Дюк положил трубку. Набрал 09. Там сразу отозвались, и слышимость была замечательная, поскольку линия не перегружена. Дюку сразу дали телефон шестьдесят второй больницы. И в шестьдесят второй отозвались сразу,

и чувствовалось, что больница рядом, потому что голос звучал совсем близко.

- Рабочий день кончился, - сказал голос. - Звоните завтра с девяти утра.

- Я не могу завтра! - вскричал Дюк. - Мне надо сейчас! Я вас очень прошу...

- А ты кто? - спросил голос. - Мальчик или девочка?

- Мальчик.

- Как фамилия? - спросил голос.

- Моя?

- Да нет. При чем тут ты? Фамилия больного: Про кого ты спрашиваешь?

- Сидорова Анна Михайловна.

Голос куда-то канул. Дюк даже подумал, что телефон отключили.

- Алло! - крикнул он.

- Не кричи, - попросил голос. - Я ищу.

- А вы мужчина или женщина? - полюбопытствовал Дюк, потому что голос был низкий и мог принадлежать представителю того и другого пола.

- Я старуха, - сказал голос. И снова канул.

Потом снова возник и спросил:

- А она тебе кто? Бабушка?

- Не моя, - уклончиво ответил Дюк.

- Скончалась... - не сразу сказал голос.

Дюк был поражен словом "скончалась". Значит, была, была и скончалась.

- Спасибо... - прошептал он.

Там вздохнули и положили трубку.

И этот вздох как бы остался в его комнате. Дюк с ужасом всматривался в черное окно, как будто там могло возникнуть мертвое лицо. Он сидел без единой конкретной мысли. Существовал как бы на верхушке вздоха. Потом мысли стали просачиваться в его голову одна за другой.

Первая мысль была та, что сейчас позвонит Нина Георгиевна и надо что-то придумать и не ходить. Потому что пойти с ней в больницу - значит провалиться, порушить конструкцию талисмана, выстроенную такими усилиями. Нина Георгиевна увидит, что Дюк не просто нуль. Это было бы еще ничего. Нуль, в конце концов, нейтрален и никому не мешает. Она увидит, что он - минус единица. Врун и самозванец, с преступным потенциалом. И если он таков в пятнадцать лет, то что же выйдет из него дальше? И наверняка следующее классное собрание будет посвящено именно этой теме.

Вторая мысль, следующая за первой и вытекающая из нее, была та, что если Дюк не пойдет с Ниной Георгиевной, то она пойдет одна, потому что сопровождать ее некому. Она жила со старой матерью и маленькой дочкой. Он представил, как она поплетется в ночи, слепая, как кура в очках, как бинокли. Потом одна встретит это известие. И одна пойдет обратно. Как она будет возвращаться?

Зазвенел телефон. Дюк снял трубку и сказал:

- Я выхожу. Встретимся возле автобусной остановки.

- А зачем? - удивилась Нина Георгиевна. - Ведь автобусы же не ходят...

- Для ориентиру, - объяснил Дюк.

Он положил трубку и стал одеваться.

Конечно, жаль было проваливаться после стольких трудов. Да и чем он мог ей помочь? Только тем, что быть рядом... Но ведь он - мужчина. А это есть его сущность. Замысел природы.

Автобусы начинают ходить в шесть утра, а сейчас была половина второго.

Дюк и Нина Георгиевна шли пешком и все время оборачивались - не покажется ли такси со светящимся зеленым огоньком? И такси действительно показалось, но уже возле самой больницы, когда они дошли и брать машину уже было бессмысленно.

У Дюка всегда было в жизни именно так: все, что он хотел получить, приходило к нему в конце концов. Но приходило поздно. Когда ему уже это было не нужно. Так было с велосипедом. Так, наверное, будет с Машей Архангельской.

Больница была выкрашена в белую краску, как больничный халат, и даже в темноте светилась белизной, и, казалось, что возле нее начало светать. Где-то за стенами, может быть в подвале, лежало мертвое тело.

- Я вас здесь подожду, - сказал Дюк.

Нина Георгиевна кивнула и пошла к широкой стеклянной двери, ведущей в стационар. Обернулась, спросила:

- Ты не уйдешь?

- Ну что вы, - смутился Дюк, поражаясь беспомощности и детству взрослого человека.

- Я никогда ее не понимала, - вдруг сказала Нина Георгиевна. - Не хотела понять...

Она как бы переложила на Дюка немножко своего отчаянья, и он принял его. И поник.

- Ну ладно, - сказала Нина Георгиевна и пошла, неловко ступая, как кенгуру, с мелкой головой и развитым низом. Дюк остался ждать.

Перед больницей, по другую сторону дороги, был брошен островок леса. К островку примыкали шикарные кирпичные дома. Возле них много машин. И казалось, что в этих домах живут люди, которые не болеют, не умирают и не плачут. Чтобы достать мебель или пластинку, им не надо обзаводиться талисманом. Иди и покупай. Однако Дюк не завидовал им. У него было свойство натуры, как у мамы. Любить то, что мое. Моя шапка с кисточкой.

Моя страна. Моя жизнь. И даже эта ночь - тоже моя.

За стационаром строился новый корпус. Стройка неприятно хламно темнела, и, казалось, что оттуда может прибежать крыса. Дюк мистически боялся этого зверя с низкой посадкой и голым, бесстыжим хвостом. Он был убежден, что у крыс - ни стыда, ни совести. А ум есть-значит, крыса сознательно бесстыжая и бессовестная. Она сообразит, что Дюк - один в ночи, взбежит по нему и выкусит кусок лица.

Дюку стало зябко и захотелось громко позвать Нину Георгиевну. В этот момент отворилась стеклянная дверь, и она выбежала - нелепая и радостная, как кенгуру на соревнованиях. Дюк заметил, что такое случается с ним часто. Стоит ему о человеке подумать, внутренне позвать, и он появляется. Встречается на улице либо звонит по телефону.

Нина Георгиевна радостно обхватила Дюка и даже приподняла его на своем сумчатом животе. Потом поставила на место и сообщила, запыхавшись от чувств:

- В понедельник можно забирать...

- В каком виде? - растерялся Дюк.

- В удовлетворительном, - ответила Нина Георгиевна. И пошла по больничной дорожке.

Дюк двинулся следом, недоумевая - что же случилось? Может быть, Нине Георгиевне дали неправильную справку? Не захотели огорчать? А может быть, это ему по телефону неправильно сказали, что-нибудь перепутали? Или пошутили. Хотя вряд ли кто захочет шутить такими вещами. А может быть, все правильно? Просто Ивановых в Москве две тысячи, а Сидоровых человек триста, и почему бы двум Сидоровым не оказаться в одной шестьдесят второй больнице.

- А зачем вам звонили? - перепроверил Дюк.

- Мама потребовала. Заставила дежурную сестру, - недовольно сказала Нина Георгиевна. - Все-таки она эгоистка. Никогда не умела думать о других. А в старости и вовсе как маленькая.

Сейчас, когда миновала Смерть, на сцену выступила сама Жизнь с ее житейскими делами и житейскими претензиями.

Обратная дорога показалась в три раза короче. Во-первых, они больше не оборачивались, а шли только вперед в обнимку с большой удачей. Нина Георгиевна возвращалась обратно дочкой, а не сироткой. А Дюк - в последний раз блестяще выиграл партию талисмана. Уходить надо непобежденным. Как в спорте. В последний раз выиграть - и уйти. Подошли к автобусной остановке, откуда начали свой путь, полный тревог.

- Спасибо, Саша, - сказала Нина Георгиевна и посмотрела Дюку в глаза - не как учитель ученику, а как равный равному.

- Не за что, - смутился Дюк.

- Есть за что, - серьезно возразила Нина Георгиевна.

- Учить уроки, участвовать во внеклассной работе и хулиганить могут все. А быть талисманом, давать людям счастье - редкий дар. Я поставлю тебе по литературе пятерку и договорюсь с Львом Семеновичем, у меня с ним хорошие отношения. Он тоже поставит тебе пятерку. И поговорит с Инессой Даниловной. Максимальный балл - пять и ноль десятых - мы тебе, конечно, не сделаем. Но четыре и семь десятых можно натянуть. Это тоже неплохо. С четырьмя и семью десятыми ты сумеешь поступить куда угодно.

Даже в МГУ.

- Да что вы, - смутился Дюк. - Не надо.

- Надо, - с убеждением сказала Нина Георгиевна. - Людей надо беречь. А ты - человек.

Дюк не стал поддерживать это новое мнение. И не стал против него возражать. Он вдруг почувствовал, что хочет спать, и это желание оказалось сильнее всех других желаний. Голову тянуло книзу, будто кто-то положил на затылок тяжелую ладонь.

- Ну, до завтра, - попрощалась Нина Георгиевна. - Хотя уже завтра. Если проспишь, можешь прийти к третьему уроку, - разрешила она.

И пошла от остановки к своему дому. А Дюк - к своему. Короткой дорогой. Через садик.

Садик смотрелся ночью совершенно иначе - как дальний родственник настоящего леса. И лавочка выглядела более самостоятельной. Не зависимой от людей.

Дюк сел на лавочку в привычной позе - лицом к небу. Темное небо с проколотыми в нем золотыми дырками звезд было похоже на перфокарту. А может, это и есть господня перфокарта, и люди из поколения в поколение пытаются ее расшифровать. Хорошо было бы заложить ее в счетную машину и получить судьбу.

Дюк всматривался в звездный шифр, стараясь прочитать свою судьбу. Но ничего нельзя знать наперед. И в этом спасение. Какой был бы ужас, если бы человек все знал о себе заранее. Кого полюбит. Когда умрет. Знание убивает надежду.

А если не знать, то кажется: не окончишься никогда. Будешь вечно. И тогда есть смысл искать себя, и найти, и полностью реализовать. Осуществить свое существо. Рыть в себе колодец до родниковых пластов и поить окружающих. Пейте, пожалуйста. И ничего мне не надо взамен, кроме: "Спасибо, Дюк." Или: "Спасибо, Саша". Можно просто "спасибо".

Благодарность - не аморфное чувство, как говорит мама. Оно такое же реальное, как, скажем, бензин. Благодарностью можно заправить душу и двигаться по жизни дальше, как угодно высоко, - до самых звезд, господней перфокарты.

Мама спала. Дюк неслышно разделся. Просочился в свою комнату.

Расстеленная кровать манила, но Дюк почему-то включил настольную лампу, сел за письменный стол. Раскрыл "Что делать?". Вспомнилось, как мама время от времени устраивала себе разгрузку, садилась на диету и три дня подряд ела несоленый рис. И, чтобы как-то протолкнуть эту еду, уговаривала себя: "А что? Очень вкусно. Вполне можно есть". Дюк давился снами Веры Павловны и уговаривал себя: "А что? Очень интересно..." Но ему было не интересно. Ему было скучно, как и раньше. Просто он не мог себе позволить брать пятерки даром. Как говорил Сережка, "на халяву".

Даром он мог брать только двойки.

Виктория Токарева


Ни сыну, ни жене, ни брату (Окончание)

Категория: Этнография детства / Искусство / Книжная полка

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Добавление комментария

Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Подтвердите что вы не робот: *